?

Log in

Нормальные стишки, че

я хуже видел 
 Одеяло воздуха медленно оседает,
дома-подушки складываются над головой.
Эта постелька меняет не только твой
голос, она наполняет даже
дыхание тысячей опустошенных нитей,
волокон распавшейся нежности. На фига
человеку в постели зрение, рука, нога,
слух или мысли о будущем. Заверните
в мокрые теплые простыни тот кусок,
что сейчас внутри. Неважно, какой он формы.
Он не кашляет, не чихает, ему просторно,
у него есть несколько маленьких голосов.
Один, чтоб снаружи знали, ему бо-бо,
другой на случай, что в комнате станет жарко,
третий когда ему жалко или не жалко,
еще один просто, не значащий ничего.
Человек в постели дышит, когда темно,
но ему там всегда темно, и он вечно дышит.
Если тихо прижаться ухом к подушке, слышно,
как стучат и падают косточки домино.
Что-то случилось поблизости, над каналом
вышел и вижу, холодно, бьется пульс.
четкий, холодный, с примесью веронала
в синеньких венках. Может, я не вернусь.

Разминая колени, ночью, в бесхозный час,
я ловлю себя на жесте, что я прыгун.
Будто я могу прыгать, потом могу
находить в канале стороны по ночам.

Как сверчка с ладони чикнуло как щелчком.
Верещал, свистел, светился и выдыхал
воду. В груди растекся горячий ком.
Я поплыл, потому что думал, недалеко.

Далеко. Меня вы слышите? Далеко.
Саранча, сверчки, одинокие провода,
по кривой дуге летящие из окон,
оставайтесь дома, в мире везде вода.

Тело желтеет, оно не умеет плыть,
тело роняет волосы и ключи
телу так страшно, что в комнату входит пыль.
Дверь открывается, тот, кто за ней, молчит.

нежные капли падают на плечо,
перетекают ключицу. Шершавый пол
кормит известкой легкие, и зрачок
не пропускает свет, а прохладный пот.

мальчиком мне говорили, когда устанешь,
сможешь уснуть, оказалось наоборот.
И не хотят исчезнуть, лежат, не тают
капельки смерти, скатившиеся мне в рот.
Паруса, приближающиеся с залива.
зимний ветер, дрожа забирающийся за портьеры,
если ты не вернешься теперь, голубая стерва,
что сказать мне правителю, брату, отцу, халифу?

За слепым Хорасаном степи уносят время,
падает золото с башни, мычат коровы.
Ты уходишь так быстро, словно бы стала словом.
А была самой лучшей жизнью в моем гареме.

Например, в синем платье. И время, которое нетерпимо,
боготворит развалины и осколки.
Ты нужна мне, дочь Мохаммеда, но не настолько,
чтобы горы пришли за мной или я за ними.

Трубы над Хорасаном. И непреложно,
что причиной нашей разлуки не стала смерть,
а мир между морем и степью, откуда можно,
как и прежде, уйти только в море или же в степь.
Прилепившийся на ночь к девятиэтажке тритон,
шевеля чешуей, видит, как перед самым рассветом
потускневшее небо, исторгнув остатки цветов,
превращается в ветер,
в водянистую пыль, безразличную теплую морось,
заслонившую реку. Должно быть, за этим косым
водостоем есть кто-то знакомый и близкий, но им
ни вдвоем и ни порознь
не дойти до реки. Потому что бессмертны часы,
но не стрелки, которых вообще положенье случайно.
засыпая, тритон понемногу сливается с
подпираемым камнем.
И в бессмысленно нечеловеческих, желтых глазах,
слишком много воды повидавших снаружи за годы,
чтобы в них напоследок могла отразиться слеза,
отражается город.
 Ветер, огромное облако на рассвете.
Птицы, перелетающие канал.
В землю и желтые листья вросла стена,
возле которой, ты помнишь, играли дети.

Мальчик, который держал за края дощечку,
наклонил ее, и все покатилось вбок:
камни, солдатики, спичечный коробок,
пара горошин, которые жили вечно.

Я выдохнул воздух, и не вдохну обратно,
пока солнце внутри не станет совсем живым.
Я проснусь лежащим в сердце сухой травы,
по которой от ветра мчатся цветные пятна.

Это и есть жизнь, ничего не надо
помнить больше. Только холодный свет,
бесконечное пастбище, гулкий, тревожный след
в измененной росе, где мы проходили рядом.
Этот север сделает, что хотел.
Я отсюда не выйду. Огромная половинка,
простудившийся глаз, оборвавшаяся резинка -
лягу в постель.

Тихая ночь. Раньше в такие ночи
было много всего, что мне нравилось, до утра.
Будто мальчик бежал во двор и хотел играть,
но уже не хочет.

Будто душа из-под языка укатилась
и висит как соринка, приклеившаяся к губе.
Было бы можно, я бы пришел к тебе
и поплакал, милая.

Кончился дождь в ничьей моей стороне,
и дрожит в темноте холодный укроп на грядке.
Перед рассветом его соберет хозяйка,
которой нет.
Чувствуя запах мерзлой древесной коры,
собирая ноздрями холодные зерна ветра,
двигаться через лес, как сквозь мертвый взрыв,
на высоте трех-четырех метров.
Опуститься лучом на дно ледяной реки
и ловить языком в холодной воде тунца.
Оставлять в каждом ломте снега развал лица,
и смотреть, как живут в воронах мои зрачки.

Разгибая тело обратно лицом к спине,
изломать его, сдохнуть, но не пересилить боль.
Превратиться в ветку на падающей сосне
и, пока она падает, чувствовать к ней любовь.
Когда ветер воет над снегом в пустом лесу,
над железными рельсами мчаться, разинув рот.
Плакать от нежности, чувствуя наперед,
совершенно точно зная, что не спасут.
Он ушел, просыпайся, - ушел этот волчий детеныш.
Никому не сказал, не оставил записки, и дверь
не скрипела. Наверное, он уже в темных
и таких же жестоких, как он, переулках. Теперь
мы начнем с тобой жить по-другому, как чистые люди,
без помехи входить в свою ванную, гладить белье.
Жизнь начнется сначала – ушел этот гордый ублюдок,
никогда не умевший понять, где его, где мое.

Мы займемся любовью – не будут смотреть, презирая,
на нас со стороны его злые, больные глаза.
Он не будет хрипеть, будто каждую ночь умирает:
эта падаль ушла и уже не вернется назад.
Ведь любви, человеческой теплой любви, дорогая,
он боялся, и он убежал от нас как от огня.
И, наверное, вынес все ценное. Ладно, не знаю,
завтра выясним – главное, что он ушел из меня.
Холодная акварель.
Андрею Силини с любовью и благодарностью.

Редкий северный лист долетает до центра земли,
от холодного ветра гудят византийские ели.
На исходе зимы нас должны были снять корабли,
но они не успели.

Как лекарство от жизни, как греческий старый бассейн,
время любит хранить только чьи-то слова и монеты.
Так что если они опускаются в некую лету,
оно помнит их все.

И поэтому я предлагаю пойти на заброшенный пляж,
где не будет земли, только снег и песок вперемешку.
У воды хорошо, так что можно чуть-чуть постоять,
но особо не мешкай.

Ты нырнешь туда первым, поскольку мы будем молчать,
а твой профиль, бесспорно, скорее сойдет для монеты.
Помни, сразу за колотым льдом начинается лета.
И она горяча.

Всем известно, что делает море, когда оно есть.
Будет много сторон, потому что не сделали карты
для воды. И не важно, что кончится раньше – лекарство
или болезнь.

Солнце будет кружить под водой, среди пятен и между
двух холодных цветов, чьи названия не сохранит.
И взойдет, когда ткань, из которой твоя состояла одежда,
превратится в одну неразрывную тонкую нить.